Молчание как тепло
Поднять глаза от плуга и взглянуть на горизонт
Фото: Виктория Сухомлинова
Когда читаешь таких магов философического изложения, как В. Бибихин и М. Мамардашвили, за всей простотой их текста не можешь не тормозиться на каждом абзаце — так, чтобы «переварить», а иногда, взгромоздившись на их плечи, захотеть напрячься и записать итоги своей рефлексии. Мне отчего-то кажется, они были бы очень рады таким текстам, пусть даже «птенцовым». Так вот.

Насколько естественно гравитационное тяготение человека к человеку, настолько же естественны и преграды на этом пути.


Изначально имеющееся и неизбежное непонимание между нами заложено в самой основе общения — в языке. Язык — это структура настолько строгая и индивидуальная одновременно, что чем больше в неё вдаваться, тем более чужими мы будем казаться друг другу. По иронии судьбы природа заложила в нас инстинкт самообъективации в языке, саморазъяснения в категориях рассудка. Меж тем нам надлежит вспомнить, как огромно и светло прозрение невербальное. И что в отличие от животных человек некогда сделал первый выбор не между словами (которое из двух точнее?), а между словом и молчанием (В. Бибихин).

Нас объединяет не язык, а молчание. Но молчание не пассивное, а деятельное. То молчание, в котором мысль уже есть, но она ещё не застыла в капле, отделившись от потока. То молчание, в котором мы пребываем в цельности своей смысловой формы, потому что стоит мысли зафиксироваться в слове, объективированная формулировка становится важнее её, и происходит наше отчуждение от самих себя и, по определению, друг от друга — начинается суждение о море по колбочке взятой оттуда воды. Вода в колбе мертва, потому что она лишена возможности потенциально взаимодействовать с другими миллиграммами (М. Мамардашвили)

Закон межчеловеческой, межклановой, межкультурной коммуникации можно вывести лишь в условиях господства гениальной парадигмы Вернадского «Мысль-как-общепланетарный-феномен». Мы, семь миллиардов колбочек, должны быть опрокинуты обратно в море. Ощутить молчание, в котором счищены до основания все слои нас, как феномена — культурного, исторического, психологического, даже биологического. Вернуться к равенству самому себе — через уподобление чистой, бесконечно потенциальной материи.

Доискаться внутри себя до первого крика новорожденного младенца, до первой искры первобытного огня, до первого взгляда человека трудящегося на небеса. Доискаться до первого зова этого самого витального из всех инстинктов — поиска самоцельности во взаимодействии со всеобщим.

Это и есть наше общее. Память об этом зове роднит все человечество и делает понимание между нами автоматическим. И память эта — далеко за пределами языка. В магии просыпающегося осознания того, что слово имеет смысл лишь при его поэтапном размывании.

И здесь позволено будет пространно процитировать Бибихина:

«...Ни праздное разглядывание мира, ни озабоченные хлопоты о нем не имеют отношения к философии и даже не подводят к месту, где она начинается. Схоле в первоначальном смысле не праздность, а задержка (σχολή от σχεῖν сдержать) в смысле такой остановки в работе, когда, например, пахарь поднимает глаза от плуга и сдерживает на минуту быков. Его внимание, до того целиком занятое ровностью борозды, и сейчас не рассеивается, но, расширяясь, открывается вдруг для множества вещей, горизонта, неба. Эти новые вещи не безразличны ему, потому что его существо такое, что может быть захвачено не только бороздой, о которой была вся его забота до сих пор. В «схоле», задержке, слышится смысл не прекращения труда, а такого перерыва, когда человек новыми глазами оглядывает поле, где только что был без остатка сосредоточен на частном».

Философия — это не роскошь свободного человека. Это путь выпадающего из времени «остранения» привычных иллюзий — ради тепла человеческой тяги.

Автор: Виктория Сухомлинова